Глава 17

Сознание включалось медленно

Внимание! Дальнейший текст содержит нецензурную лексику.

Отредактированный вариант текста - здесь.


Сознание включалось медленно. Сколько прошло времени после удара, непонятно. Может минута, может час. Болезненное до тошноты головокружение сменялось погружением в туман забытья, где проблески видимого перемежались видениями мнимого. Путешествия по волнам памяти заканчивались на берегу беспамятства, чтобы опять продолжиться плаванием в никуда. Реальность вернулась совсем нескоро. Вернулась звуками все той же родимой речи.

– Пиздец! Бля буду, и этот сучий потрох без курева!

В ту же секунду меня обшарили. Кто – я не видел, зажмурился. Вскоре обшаривание прекратилось и матерившийся, судя по звуку шагов, удалился. Я осторожно приоткрыл глаза.

Вот он! Парниша с ручным пулеметом в левой руке склонился над бородачом из джипа:

– Вот же ж ёбтвоюмать нахуй ёбанаврот! Где ж у них сигареты?

– Ебическая сила! А! Должны же быть! Должны быть! Бля! Бля! Бля! – прошло минут пять, а он все повторял и повторял, как мантру... вдруг... хоп!

Из голенища сапога, принадлежавшего бородатому, выскользнула пачка сигарет и упала на гальку. Парниша, однако, не заметил. Обшарив бородатого, он заглянул под джип. Поворочал там железки, шлепнул кулаком по колесу и, будто в прострации, медленно присел на камень, подперев обеими руками голову.

Я шевельнулся, попытавшись встать. Парниша среагировал на шорох, в одно движение направив на меня пулемет.

– Не стреляй! – испуганно крикнул я.

– Пиздишь по–русски? – удивился он.

– Да.

– Откуда такой нарядный? – спросил он, встав и подойдя поближе.

– Из Москвы.

– Земеля значит. А давно?

– Со вчера.

– Свежачок. Какой там год?

– Девяносто третий.

– Нехуево, – парень перевернул меня на живот. Наверное, как и предыдущий воитель, оценивал качество петли, стянувшей запястья.

Точно, так и было.

Парень пробурчал себе под нос:

– Ништяк запиздяшили.

Я тяжко вздохнул. Солдат тоже вздохнул и, присев на корточки рядом, спросил:

– Курить есть, братиш?

– У меня нет, у того вон есть.

– Пиздишь? – встрепенулся он. – У кого?

– Вон у бородатого. Вернее под ним.

Парень в три прыжка оказался возле бородатого, пинком с размаху отодвинул в сторону и радостно оскалился, обнаружив пачку:

– Есть на жопе шерсть!

Вернувшись ко мне, он удобненько так пристроился около небольшого валуна, вытянул ноги и медленно, растягивая удовольствие, закурил.

– Охуительно, бля, – выдохнул он, выпуская кольца дыма изо рта. – Вещь! Есть кайфовые денечки, которые хочется прожить бесконечно. Полгода назад, бля, добыл пачку «Смерти на болоте» и чуть соплями от счастья не захлебнулся, пока не скурил. Ахуенская вещь!

Минуты через две парень покосился в мою сторону и пояснил:

– Это сигареты такие спеицальные, военные. Понял, чадо?

– Да, понял. Слушай, а может развяжешь?

– С хуя ли? – спросил парень, не отрывая глаз с тлеющего кончика сигареты.

– Неудобно же.

– Неудобно шубу в трусы заправлять и слониху ебать без стремянки. Остальное все удобно. Так что не еби муму, Герасим. Всё заебца.

«Во жлоб,» – подумал я.

– На хуй ты мне сдался? – продолжил парень. – Развяжу тебя, а ты меня булдыганом ухуячишь. В пизду такие развязывания. Лежи и не выебывайся.

– Да ничего я тебе не сделаю. Отпусти, а? – взмолился я.

– Конечно не сделаешь... пока связанный. Так какой сейчас год, говоришь?

– Девяносто третий.

Парень, ничего не сказав, докурил сигарету до фильтра, щелчком отправил окурок в сторону джипа и закурил по новой. Я поерзал и, устроившись поудобней, внимательно рассмотрел его странный вид. На одной ноге был короткий сапог со шнуровкой сбоку, серый от пыли и стоптанный, на второй красовалась кроссовка «Найки», тоже серая и стоптанная, с проволокой вместо шнурков. Бледно–зеленые штаны, порванные во многих местах, были похожи то ли на одну сплошную дырку со вставками, то ли на устройство для проветривания нижних конечностей. Завершался наряд накинутым на голый торс черным бронежилетом с надписью SWAT на спине. Тело было сухим и жилистым. Левой рукой, замотанной грязными бинтами, он придерживал ручной пулемет. В правой тлела сигарета. Волосы, выгоревшие добела, топорщились короткошерстым ежиком. Лицо с облупленным носом, усеянным веснушками, было лицом пацана–хулигана из соседней подворотни. Откуда он взялся?

Когда разглядывание надоело, я предпринял очередную попытку подняться. Поразительно, но получилось.

Сопровождаемый насмешливым взглядом, я встал на ноги и огляделся. Пейзаж оказался таким же гнусным, что и при разглядывании лежа – камни, камни и камни. Впрочем, у самого горизонта простирались пески. Привезли меня из тех краев. Я посмотрел в другую сторону. Оттуда доносились звуки боя – одиночные выстрелы, автоматные очереди, стрекот пулеметов и уханье бомб. Меня везли в том направлении, но тащиться туда не с руки. Напиться вряд ли там дадут, а вот пристрелят запросто. В какую сторону двигать, чтоб вернуться домой?

– Смотришь куда съебнуть? Ну–ну, – усмехнулся парень.

– А чего? Куда–нибудь да выберусь.

– Не еби свой мозг, чушпанчик. Смехуечки с пиздахаханьками кончились. Я здесь с восемьдесят третьего шароеблюсь, десять лет уже. Никаких путей назад не обнаружил.

– А что это за место?

– Хуй его знает, товарищ майор. Единственное, что понял – это самая большая жопа. Докладываю – конкретная жопа, на века.

– Как на века?

– Ну, так, безвылазная жопа. Пиздец, одним словом.

– Не может быть.

– Здесь все может быть. Да ты пригнись, а то заметят еще, угандошат. Внимание лишнее мне ни к чему.

Я послушно присел рядом. Парень покосился на мои связанные руки, потом прикурил очередную, третью сигарету, выпустил бодрый дым колечками, поинтересовался:

– Тебя как зовут?

– Рома.

– Меня Антон, а вон того ебланчика Тишкой. – Антон кивнул головой в сторону камней, возвышавшихся метрах в ста от нас.

Никого я там не увидел, но на всякий случай кивнул головой и пробормотал:

– Очень приятно.

– Да, Ромочка, – продолжил Антон, выдав еще одну серию дымных колечек. – Оказался ты в такой жопе, что и представить себе не можешь. Более педерастического места не найти. Помнишь, как здесь оказался?

– В метро ехал.

– Че?

– В метро ехал.

– Ну ты спизднул. Долбоебестический способ, нечего сказать. В первый раз такую поебень слышу. А я с войны сюда попал. Про Афган слышал?

– Конечно.

– Че конечно? Че ты мог слышать, ебаный стоц? У вас хуемоепусечки в газетах пишут, сады дружбы, ебиомать, а мы на танках духов гоняем. – Антон ухмыльнулся. – Хех, про Афган он слышал, сынок. По радио, что ли?

Антон замолчал. Разглядывал кольца дыма, выпускаемого в такт мотивчика на раз–два–три, и сосредоточенно о чем–то думал. Мотивчик был знакомый, но вспомнить я не мог.

Третья сигарета дотлела до фильтра. Антон щелчком отправил окурок в сторону, высыпал из пачки сигареты, разложил на валуне, выровнял и два раза пересчитал. «Всего–навсего восемь штучек, бля,» – вздохнул и, закурив очередную сигарету, оставшиеся семь вернул обратно в пачку фильтром вниз.

Выпустив одно за другим десять вялых никотиновых колец, Антон сунул пачку в карман на жилетке, туда же отправил зажигалку, потер ладони об штаны, печально глянул в небо и заключил:

– Жизнь – хуйня. Смерть – поебень. Но мы живем и всех ебем.

Я тоже посмотрел вверх. Ничего, что могло поспорить с Антоном, там не было. Коричневые облака и красные прогалины между ними. Я сочувственно вздохнул в унисон умозаключения, созвучного моему мироощущению.

– И вообще, все в этом мире – хуйня и поебень, – Антон довел мысль до логического конца. – Хочешь узнать, как я здесь оказался?

– Ага, – поспешно согласился я в надежде, что Антон в конце повествования развяжет благодарного слушателя.

– Тогда слушай сюда. Все равно делать пока нехуя. Э–э… Чего это я?… А, вспомнил. В общем, так…



  • Метки: