Глава 18

Антон стал рассказывать

Антон стал рассказывать – ровно, мерно, по–заученному – будто повторял в стотысячный раз давно придуманный рассказ:

– Да. Со мной постоянно всякая хуета случается. Хуета меня любит. Так вот. Местные пиздецы в расфасовке по сто грамм – это конечно охуеть, не встать! Но бывают расклады и пожестче. Сегодня весь в шоколаде, завтра весь в говне, потом хуякс и помер, нахуй! Ближе к теме. Папа – второй секретарь обкома, не хуй собачий. Мама с напутствием – пиздуй в офицеры. Кошт казенный плюс почет и уважение, все девки твои. В общем только из–за девок закончил я в восемьдесят первом не какой–то там технарь, а кремлевское общевойсковое училище. Пиздец, бля! Пехота на понтах да с выебончиком. Было дело… Хуё–моё, расписали нас туда–сюда по предписанию. Папашки генерала не обнаружили, всего лишь жопошного секретарчика из жопошного обкома. Ага. Это ты в области величина, а в Москве — мелкий хуй из жопы страны. Да... В общем, как жопошника… ну, то есть отличника боевой и политической подготовки, отправили не взводным Ванькой, а сразу ебнули на должность ротного. Да. Круто получилось. Вчера сраный курсант, а сегодня – товарищ офицер. Типа, выёбствывай, старлей двадцатиоднолетний, но помни как Отче Наш, что ЗабВО – это ЗАБудь Вернуться Обратно. Так что можешь дембель получить простым летехой, трижды разжалованным в рядовые и обратно восстановленным. Если не всосал, то рассказываю – распределили меня в Забайкальский Военный Округ, то есть ЗабВО.

Хех. В Закаменке, в три ноздри ебаной, офицерам доставались две равнохуйственных забавы – шило и ханшин, что есть одно и то же, а именно спиртяга чистоганом в двухсотграммовой кружке без закуски. Потому что закусывать – западло. В общем, через полгода превратился я в натурального советского офицера и тут же с женой развелся. А хули там, в степях бурятских, ловить сучке из па–аадмасковья кроме трипака и злоебучего монгольского сифона? Вот так. Съебла ссыкуха к мамочке нахуй в Тулу, с чемоданом китайской контрабанды, но без алиментов, что засчиталось ей большим хуемордым плюсом! Да не, в принципе – я без обид. Нормальная пиздося была, ебливая такая, из сучонок, которые в Кузьминках возле казарм ошивались, искали кошт казенный и хуй при нем. Маман был права. Ссаные дырки любят на стоячий курсантский хуй присесть и распределение в ГСВГ получить, но халява не прошла. Отправили меня в обратном от Европы направлении. В общем, я на халяву поебался год – шесть месяцев до свадьбы, шесть месяцев после. Сэкономил больше, чем проебал на разводе. О чем я? Ах, да. О разводе.

На радостях просинячил пару месяцев и в просвете между пьянками навалял начштабу рапорт. Обычная хуйня такая. Сам знаешь. Советскому офицеру платят столько, чтоб не спился, а семья не голодала. Так вот. Семья закончилась, голодать некому, только бухать и искать справедливости. С тройной дозы ханки нахуюжился в муку и навалял манифест, типа, рапорт. Мол, все кругом беспортошные мудаки с замуденцами голожопыми. Еблан сидит на ебанате и ебанашкой под еблетским присмотром погоняет, только я один в парадном кителе на аксельбантах. И что ты думаешь? Выперли меня из партии? Нет. Объявили строгий выговор с занесением? Хуя! В душу по–товарищески насрали и в скворечник от души ебанули? Ни хуя! Эти суки пиздорвотные представили меня к внеочередному званию капитана и командировали к афганским братьям налаживать всякую хуйню про мир и дружбу. Как самого заслуженного вояку со всего полка, без пизды! Да.

Кадровики–пидарасы даже протрезветь не дали, посадили в самолет, отправили в Ташкент. Там пару дней посинячил при доме офицеров и здрасьте! Товарищ полковник! Прибыл к месту прохождения дальнейшей службы!

В общем получил наказ и подробные инструкции, послушал–почитал и охуел. Оказывается надо налаживать дружбу сквозь прорезь прицела, блядь! А хули? Войнушку развернули в полный рост, как в студии ДЕФА. Кино про Оцеолу, вождя семинолов, блядь! Один в один. Пиф–паф–хуякс–пиздыкс! И бледнолицый, то есть шурави, делает ножками брыкс и грузом двести улетает нахуй! А местные чурки, притворившись миндалем бухарским, продолжают украшать мирный пейзаж да науськивать бачат на чендж с ганджубасом. Я хуею, дорогая редакция! На второй день по прилету в Баграм приписали меня к сотне полосатых распиздяев, именуемых десантной ротой. Тут же поставили задачу: пиздуй–ка, товарищ Плотников к своей гвардейской роте на хуй, вперед и выше, на высоту двадцать восемь сорок. Принимай под охрану и оборону участок от и до. Плотников – это моя фамилия, если что, а предшественника моего, как выяснилось позже, комиссовали контуженным, то есть убитым в мозг. Вот такая, блядь, передислокация с пертурбацией как борьба с офицерским алкоголизмом на местах.

Ну и хули я, зеленый кэп полтора года как с училища, знаю? Гаркнул: «Есть!». Лопата к черепу и вперед! Ветер в харю, я хуярю! Загрузился в вертушку и попиздяшил заступать на должность. Прилетел в гвардейский ОДШБ, так там все пацаны уссались – как новогодняя игрушка блестел, блядь. А хули! Форма отпидарашена по–золотопогонному, все как положено – сапоги заебашены утюгом со свечкой, вставки, обшивки, хуё–моё, фура как у фюрера. Да. Потом все–таки обтесался, бля, стал не в рот ебаться каким рейнджером. Не в «кимрах», но в «адидасе», бляха–нахуй. Хотя «кимры» на вазелине – вещь что надо.

Так вот, заматерел, бля, Акела–седые яйца. На все насрать, а остальное – похую, не доросло еще, чтоб со мной разговаривать. В результате залетел по самые патиссоны. Это где–то через год, да, через тринадцать месяцев после прибытия замполит засрал мозги ленинскими зачетами, типа, дедушка Брежнев окочурился, теперь за речкой снижают цену на водку и наводят железный порядок. Надо объяснять бойцам политику партии. А хули там объяснять? Бойцы и так не бухают, дуют в чендж. Как можно при этом совместить железный порядок и водку даже еблан–политрук не мог растолковать. Сунул вырезку из «Красной звезды» и промычал, мол, давай, грузи политинформацию и чтоб у твоих полосатых гамадрилов конспекты были с человеческими буквами, а не с хуями и закорючками от заморской группы "Кисс", что переводится, как поцелуйте меня в жопу. В общем, засели на раз–два постановления партии одобрять и поддерживать. Туда–сюда, ебать–копать, кто за, кто против, а кому все похуй. И тут пиздец подкрался незаметно, на! – минометный обстрел.

Картина Репина «Пиздец. Приплыли!»

У меня матка чуть не вывалилась тут же в штабе. Вот это новости! До этого бородатые кореша днем не высовывались, только по ночам в тихую куропчили свои дела с контрабасом. Ну, естественно, если мы им вдруг мешали, то отстреливались, но так, по–дружески, без выебона. Такой порядок в горах. А хули, мы к порядку приучены, контрабасить не мешали. Разве что какой–нить умник из штаба дивизии прикажет артеллерам дать залп в сторону ночных шебуршаний. В ответ в лучшем случае пульнут из ебанических хуйнюшек, которые с предыдущей войны от англичан остались. Бля буду, кремниевые мушкеты как в кино про Буссенара, буры называются. Дальность стрельбы будь здоров какая, но плотность огня с хуй да ни хуя. Палили больше для восстановления справедливости, чтоб шурави не беспредельничали и булки не расслабляли. А в этот раз где–то установку минометную пизданули, наверное, на траву у наших же бойцов сменяли. Хуй его знает, разбираться времени нет. В общем, кругом мины ебашат, методически расхуяривают окружающий горный пейзаж до состояния космического ебанического. И вдруг сбоку как въебурят по нам пулеметными очередями, причем, бля буду, из ДШК! Ну, думаю, суки, пиздец грядет немеряный. В первый раз такая хуйня случилась, чтоб духи на охранение средь бела дня поперли. Может, бабаям соседство наше остопиздело, а может, бойцы ихних бачат с ченджем наебали. Думаю, без наебалова не обошлось и бачата очень серьезно окрысились, старших бабаев призвали на помощь. Не, ну а мне–то хули делать? Надо отбивать атаку!

В общем, пришло время полосатым приматам с моей роты отвечать за разводки, началась война–хуйня.

М–да... Покосили нас будь здоров. Ну, признаю сразу, я виноват, дораспиздяйничался. Похуизм сгубил. Посты в лом было проверять, типа дэшэбэпитеки тертые, мудя заплесневевшие, справятся без няньки. Хуй там! Прикемарили в охранении, пидары синегнойные, анаши обкурившись. Порезали духи на посту припиздков вялых, подползли к позициям и начали расхуяривать роту туда–сюда по трафарету. В результате, не прошло и минуты, как получаю осколком в чан и улетаю в космос к звездам. Дальше ни хуя не помню. Пиздец котенку, называйте «ноль двадцать один». Потом пацаны рассказали, что полбашки снесло в пизду – мозги вытекли к ебеням на хуй, в черепухе одни гланды остались, язык в жопу провалился через пищевод. Очухиваюсь уже здесь. В руках «калашников», два магаза с трассерами, на голове каска, «аишка» куревом набита, как положено, на пузе – «лифчик» с гранатами, пять, нет, пизжу, шесть «эргэшек». Глядь – рядом пять бойцов валяются. Ручонками–ножонками сучат, как котята. Свои, полосатые.

Очухались.

Приняли меры согласно уставу. Все, как положено: яйца об землю и сразу в бой! На подствольниках БК, у каждого, как на матросе Железняке, пулеметные ленты! Дымы, огни – все на месте. Войска в порядке, Буденный на лошадке! А что за хуйня кругом творится, ну вот нихуя непонятно. Небо красное, кругом пиздей и, бля, опять артиллерийский обстрел, опять сражения.

Ладно, хуй с ними всеми, надо спасаться!

Ситуацию врод екак прочухали, заняли круговую оборону. Я трассерами направления показываю, бойцы палят. Куда конкретно – хуй проссышь, да и по хую, в общем–то. Отовсюду шлоебень всякая лезет, стреляет очередями почем зря, блядь. Причем, грамотно – кучно и без перерыва. Головы не приподнять.Чую — нихуя не душманы, а спецы посерьезнее. С такими воевать себе дороже!

Постреляли так друг дружку с полчаса, гляжу – здравствуй, жопа, Новый Год! – патронов нету ни хуя. Думаю – бля, пиздец котятам. Надо прорываться на хуй к своим, докладывать по форме и... оп–па! А где свои? Пизда знает, но молчит, а мы в глубокой жопе! В общем, перегруппировались и короткими перебежками съебнули с того злоебучего местечка. Правда, одного потеряли убитым, да еще двух пацанов тяжело ранили. Вон, слышишь там стрельбу, ну вон же? Ага! Ад кромешный там, бляха–нахуй, полный пиздец! Как говорится, феерический оргазм со знаком минус. И мы в самой середине оргазма оказались. Пиздопротивнейшее место, но, слава богу, кое–как съебофонили оттуда.

Где–то вот тут неподалеку выползли из–под огня, отдышались, отплевались, продристались, стали проявлять интерес к происшедшему: что за хуйня приключилась? Ответа нет. Сплошной пиздеж не по теме! Тут, один парняга тяжелораненый, Серега–радист, кони двинул от потери крови. Ему бедро осколком распороло с утра. Вроде перебинтовали, как положено. Ни хуя, все равно ласты склеил. Решили закопать пацана по–христиански, но тут быстро так стемнело. Пять секунд и уже нихуя не видишь. Как космонавт в научно–популярном фильме – пиздыкс! и здравствуй, обратная сторона луны. Хуй с ними, с природными катаклизмами. Мы не Пинк Флойд. Решили мозг не парить, спокойно дунуть в дудку, ибо запасы с ченджа остались, и дожидаться рассвета. Ночью грунт ковырять, сам знаешь, небольшой кайф. Да и нервы надо поправить. Выставили дозор, договорились, что через два часа сменим и хуякс! отрубились. Причем сразу и все! Как, почему? Не помним. А потом вдруг резко так – еблысь! утро встречает красным светом!

Такая вот пиздохрень, ни один Сид Баррет не придумает.

Глаза протерли, бля, а Серега, накануне дуба давший, вместе с нами ебалом крутит, охуевает живее Ильича. Во бля! Мы конкретно схуели, челюсти поотвисали, чуть не вывихнули. И, что еще удивительней, все раны, накануне полученные, затянулись так, как будто их не было. Бойцы сияют как яйца мартовского кота. Ебаться–сраться! Тут уж опизденели по полной. Что за хуета? В толк никак не возьмем, ебанись все жопьим пропадом! И вдруг опять войнушка началась. Правда, на этот раз оказались в стороне от основных дел. Патронов по прежнему в обрез. Хуй к носу прикинули и решили в бой пока не вступать, а потихоньку тихим съёбом съёбывать. Построил пиздорванцев, и короткими перебежками поебашили мы в сторону песков, подальше от войны. Версты четыре протопали, сделали привал. Стали рассуждать, что за мудотень творится. А мыслей нет никаких, одно охуевание. Ну ладно, посидели, попиздели, ни хуя не поняли, я и командую бойцам: «Становись». А они мне – отсоси–ка, брателла, здесь все равны, нехуй командовать, давай, типа, без выебонов прикидывать хуй к носу, что к чему. Раскусили хуеплёты, что Советской властью в этих краях не пахнет. Ладно, говорю, самцы, ебитесь сами, как хотите, только мозоли не натрите на ладошках и жопу товарища не порвите. А сам пошел. Развернулся и попиздовал куда глаза глядят. Эти долбоебы там еще чего–то повякали, мол, харэ выёбываться, завязывай с припиздью и возвращайся назад. Но я, бля, завелся, не остановился. Не, ну что за хуйня? Я пять лет учился воевать, а тут какие–то хуеплеты после школы и ПТУ решают, что имеют на войну равные со мной права. Я так решил: пусть ебланчики поебутся колхозом на войне и проверят, что значит знание против равноправия.В общем, похуячил в одну морду к уебанским пескам белого цвета. Видал? Нет? Увидишь, значит.

Ну так вот. Верст десять протопал, покрутил ебальником по сторонам и понял: здесь, бля, и сдохну нахуй. Тут опять ночь, потом утро. Причем они хуй проссышь, как происходят. Почти мгновенно темнеет, отрубаешься, а через секунду очухиваешься и – здравствуй, хуй мордастый, новый день наступил! Такой вот подъебец с изъебинкой! Сам ни хуя не отдохнувший, но бодрячком, как хуй надроченный, чин чинарем. Если накануне ранили – никаких следов. А вот эта рука блядская, – Антон кивнул на перебинтованную руку, – однохуйственно болит, уже одиннадцать лет без перерыва. Мне ее за неделю до того, как тут оказался, царапнуло. Загноилась, блядская душонка. Вылечить в Афгане не успел, теперь маюсь. Ноет пиздецки с утра до вечера, ничем не успокоишь. Разве что курнешь, и боль чутка стихает. Думаю, никогда рука не вылечится. Тоска. Я и отрубал ее даже, но все похую. С утра опять пришпандорена и пуще прежнего болит. Ну, ладно о грустном.

Дня два я прошароёбился в песках. Это пиздец. Кто туда попадает, тот не возвращается. Проверено. Мне же повезло, как утопленнику. Далеко не упиздячивал, так, с краю тусовался. Правда, башню подорвал основательно. Постоянно видения всякие, поебень какая–то шмыгала мимо. Даже драконы летали, и вместо пламени из пасти фугасы ядерные сыпались квадратно–гнездовым. Охуеть, из дома пишут! Поначалу заебато было, пиздец как интересно…

Антон замолчал. Даже чуть улыбнулся краешком губ. Наверное, вспомнил что–то хорошее.

– Если там окажешься вдруг, ни хуя не заметишь, как затянет. Пиздец! Возврата не будет. Такая поебень творится, мама не горюй! Групповое жопоёбство в полный рост и без отмазок! Ставят раком, в антресоли хуй суют и в дымоход две елды с разбега всаживают. Вот так. Здесь, в камнях, гораздо проще. Во всем существует охуестический порядок. Здесь все понятно, без пизды. Все расписано невротебательски ясно. Есть ты, и есть остальная пиздобратия. Правило номер один, оно же единственное на все времена – ебашь всех подряд, пока тебя самого не заебашат. Пиздатого в этом правиле нет нихуя, но, если разобраться, хуевости тоже не наблюдается. Жизнь такая. Здесь хоть и чувствуешь себя задроченным припиздком, весь на нервяке, пар из ушей, сплошной шубняк до дрожи в яйцах, но это нормально. Война же, мать ее ёб, так и должно быть. А в песках ты ни хуя ничем не занят, остаешься один на один со своей головой. И тут подкрадывается такой пиздец, такой… – Антон пожевал губами, подбирая нужное словцо. Не подобрал, продолжил:

– Эх, ебать–копать–не перекопать. Везде хуёво! Но здесь хоть понятно почему. Ты убиваешь, тебя убивают, потом опять ты, потом опять тебя. Все при делах, и вроде как охуенская цель в жизни имеется. Называется – не подпускать никого ближе, чем на ружейный выстрел.. Все делом заняты, готовы чужие жопы в полоски рвать и на хуй наматывать. Лучше, конечно, когда ты наматываешь, а не тебя.

Да. Мне в песках тогда не повезло. К концу второго дня наткнулся на босоногих хуеплетов. Трое их было. Попиздился так нехуево, но сам понимаешь, один к трем – не в пизду, не в Красную армию. И сам умудохался, и хуеплеты – никакие. А наутро какая–то плесень подзалупная налетела, даже не заметил – кто, откуда? и таких пиздянок наваляла присутствовавшим, все кровью умылись. Центурионы, блядь. В общем, есть тут зондер–команды, хуже эсэсовских. Порядок у них железнейший. Ходят строем, ебут хором, шерстят окрестности и тех, кто не при делах, хватают за химот и тащут к себе, в зону, – Антон махнул рукой куда–то в сторону.

– В общем, нас туда притащили. Город там опизденительных размеров, и ни хуя хорошего в городе нет. Поводили нас связанных по улочкам–захуюлочкам, потом запустили в какой–то охуенный барак. Народу внутри ебанические тысячи, и все пиздятся друг с другом по черному. Ногами, руками, еблищами, кусаются, царапаются, творят чё хотят, но при этом все без говна, то есть без оружия. Расклад как бы нехуевый. но... Тут же два каких–то еблана подскочили и пизды мне выписали: с ноги ебач своротили и вдогон по печени хуйнули, уже с разбега по лежачему. Уделали под ноль в пять сек, потом не помню. Вырубился нахуй. На утро та же самая хуйня. Только очнулся – кулаком в бубен заебашили. Но я уже надроченный–наученный, блок поставил, то сё, в общем, отбился и сам принялся чужие ебальники рихтовать.

В чем смысл мордобоя, хуй проссышь. Можно отмудохать десяток–другой уебышей, а потом раз! и тебя носорог какой–нибудь утрамбует под плинтус. В принципе, как и здесь, все были сами за себя, но иногда могли объединиться против какого–нибудь мордоворота. Например, с утра, пяток отчаянных парняг налетит, пиздюлей накатит весело и разбежится по углам. Типа, не скучай.

Антон ухмыльнулся и закурил. Теперь речь лилась плавно, с долгими паузами на пристальное рассматривание выдуваемых колечек дыма.

– Да. Веселый барак. Нас ебут, а мы крепчаем. Такой там принцип. Все как один – бойцы с большой буквы «З». Потому что звери. Других не было. Даже чахлые чмошники навроде тебя через месяц превращались в молотобойцев. Так в пиздюлятор заряжали – сразу аут! Спецназ отдыхает. А главный прикол заключался в том, что рядом – стена к стене – находился другой барак. Оттуда иногда выкидывали отпизженных в хлам охуярков в майках. В белых майках. Мы то все, задроты беспонтовые, пиздились по голому торсу, а тут типа получали шанс на повышение. Да. Так и было. Выкидывали кровавый фарш в белой маечке к нам в барак и тут начиналось настоящее рубилово. По ихнему – игры на выбывание, а по–нашему – всем порвать очко и самому остаться целочкой. Кто всех отпизживал, тот натягивал на себя майчоночку и переходил культурно через ту же самую дверь к соседям. А там, прикинь, все в белых майках и тоже пиздятся меж собой, но не так интенсивно, нет. Более осмысленно, блядь! Прикидывают хуй к носу, кто самый борзый, валят его вдесятером и выкидывают вусмерть отмудоханного в первый барак. Типа, вот вам майка белая. Чем больше борзых ебланов вынесешь, тем лучше. Потому что рядом, опять стена к стене, стоит следующий барак. Оттуда регулярно выкидывают уебашенного вусмерть пассажира в голубой майчонке. Цель та же самая – порвать все жопы в клочья, напялить голубую маечку и перейти дальше. Ну вот так. Тактика боя понятна? Чем больше реальных бойцов выкинешь в первый зал, тем проще пиздиться с оставшимися ухуярками за голубую майку. Ага, надеваешь, если получится добыть, голубую майку и переходишь в третий барак, где уже реальные костоломы тусуются. Кулаки с арбузы, но голова не только хавает, а еще и шестеренками скрежещет. В общем, хуй кого отпиздяшишь в одиночку. Другая свадьба, другие песни. Пиздятся там иначе. Теперь не только тактика, но и стратегия, блядь! В общем, вся хуйня–муйня, которой в училище учили. Проще говоря, ебашатся стенка на стенку смертным боем с заходами через фланги и десятком бойцов в засаде, чтобы в нужный момент опрокинуть врага в самом узком месте, а там разделяй и властвуй. Налетай втроем на еблета, отставшего от своих, и скидывай его в барак к беломаечным. Хотя, бивни все как–никак продвинутые. Могли, при случае, и своего же особо борзого переебать, сзади или под вечер, как получится. Принципов нет никаких – главное, чтобы вынесли к беломаечникам не тебя, а похуй кого другого. Ну и если выкинут из соседнего барака охуярка в красной майке – получаешь следующий шанс на повышение. Часа два побившись с толпой – а тут уж каждый сам за себя – можно отбить маечку и пойти на повышение в следующий, четвертый зал. Там все в красных майках. Есть пятый зал, шестой и так далее, до хуя и больше.

Наверное, года два я так бился от первого зала до хуй проссышь какого, не до подсчетов. Мозги отбиты напрочь, сознание в полном ахуе, только кулаки стальные остались, невосприимчивость к боли и хитровыебанный мозг бойца. Просто терпишь и хуяришь похуй кого, лишь бы не приближался на расстояние удара. Да, полный пиздец. Ты пиздишь, тебя пиздят, и только одна единственная мысль в голове – добыть последнюю окончательную серо–буро–малиновую, похуй какую, маечку, чтобы все, пиздецсуканахуйблядь! Никаких пиздилок!!! Никаких барачных уебанств!!! На волю, в пампасы! Ни хуя у меня не вышло, маек перенадевал всех цветов радуги и везде одно и то же рубилово–мочилово. В общем, через много лет рукопашных боев доперло до меня, что занимаюсь я суходрочкой – крошу в пыль таких же, как сам, только для того, чтобы поменять цвет майки. И конца этому не будет никогда. Бараков там ебанись сколько. Самый последний барак, в котором, по слухам, никого не пиздят – мечта каждого. В общем, как писал граф Толстой: «да призадумалась, а хуй во рту держала…»

Да. Призадумался я без хуев во рту, что важно, и обнаружил ёбаный в полный рост парадокс! Академик Капица, бля! Прикинь! Я заметил, что во всех бараках существует выход на улицу, никем не охраняемый. Пожалуйста, скидывай маечку и выходи с голым торсом, пиздуй, куда глаза глядят. Уёбывай на хуй с песнями и плясками! Точно! Но почему–то никто не съёбывал. Все были увлечены маечками.

Что за ёбаный парадокс?

Долго думал и понял. Все не так, как кажется. Там – внутри барака – все понятно и ясно. Ебошатся за майки. А вот что творилось на улице и чем это чревато – хуй его знает.

Уебаны, пиздящиеся по баракам, боятся неизвестности хуже мордобоя. Надо признать – человек, каким бы он ни был с виду неебательским мастодонтом, в душе – сцыкун и задрот. Сцыт неизвестности. Похуй, что в говне живет, зато завтра и послезавтра это говно никуда не денется. Надо только выбрать место, где поменьше воняет, и пожалуйста, дрочи в полный рост на любую свою мечту. Вот и пиздятся друг с дружкой, ищут местечко, чтоб подрочить, и не верят в то, что говно везде. Блядь! Хорошо, что я парень не из сцыкливых. Хули мне терять! Майку скинул и съебофонил из барака нахуй! Огляделся. Опизденел!

Кругом хуева туча бараков, а вокруг них уличные бои в полный рост, с танками, пушками и прочей огневой поддержкой. Самолеты не летали, пиздеть не буду, не видел. Но в целом пиздец кромешный! Без тяжелого вооружения там делать нехуй. Уебут в момент. В общем, короткими перебежками ломанул до ближайшего перекрестка, там заскочил в ближайший барак, чтобы дыхалку восстановить и дальнейший маршрут обдумать. Да вот хуй! Ебать–копать! Обнаружил то же самое мозгоебство – дрочеры пиздятся насмерть, но не за майки, а за галстуки разноцветные, ебать их в сраку. Такая вот поебень. Я недолго размышлял. Нахуй не мотались эти тряпочки для пупочка. Попиздюхал назад на улицу. Три шага сделал, получил от снайпера две дырки в грудь, тут же слетел с копыт. Очнулся утром в каком–то штурмовом отряде. Дали автомат, указали цель и въебенили поджопник для бодрости, мол, пиздуй вперед, в атаку! Недели две повоевал за какого–то дядю при больших звездах. Барака три, наверное, захватили. И понял я, что в хуй это мне не уперлось.

Чего говоришь? На хуя бараки захватывали?

Без понятия. Внутрь не заходили. Тех, кто оттуда вылезал, а такие крепыши попадались, записывали в отряд.

Нас штыков триста было. Все – просто звери, натуральные боевые машины. Другие из бараков не выползают.

Да, триста черепов в отряде было и все без мозгов. Во всем мудацком подразделении только Тишка один–единственный вменяемый мужик. Прихватил я его и срулили мы из города сюда. Стали вдвоем хуярить помаленьку.

С одной стороны полегче стало – махаться ни с кем не надо. С другой же – такая, сука, боль терзает… Я, когда в бараке пиздился, ну ни хуя курить не хотел, не до хуйни, а как сам при себе оказался, все, пиздец, осатанел. Мочи нет, курить хочу. Ничего не надо! Одна цель в жизни. И рука разболелась пуще прежнего. Теперь цель дня проста как табурет – найти махорки и курнуть. А чтобы в плен к каким–нибудь хуепуталам не попасть, надо быть вооруженным до зубов и всегда готовым к охране и обороне своего очка. Хорошо, что Тишку зацепил. Безотказный шпет, всегда согласный на стреме постоять. Ни одной твари не подпустит ближе, чем на ружейный выстрел. Кстати, он тут складик неподалеку обнаружил, год назад. Или два…

Пиздатейший складик, между прочим, опизденительнейший!

Там по утрам, хуй знает откуда, всякие патроны с гранатами появляются, причем в невъёбных количествах, на оборону Брестской крепости хватит. Но я не Марат Казей, и Тиша тоже не любитель героических понтов. Вели себя культурно. Не залупались, не выёбывались, в перестрелки не встревали. Брали по чуть–чуть, чтоб при патронах быть всегда, и отползали тихо–мирно в сторону. Далеко, конечно, не съёбывали, но и глаза возле складика никому не мозолили. Так, подстрелим кого–нибудь за пачку сигарет и тикать. А через полгода Тишка заметил, что какой–то пидарас повадился втихаря пиздить с нашего склада патроны и гранаты. Нам не жалко, конечно. Там на всех боеприпасов хватит, но…

Антон вдруг замолчал, приложил указательный палец к губам: «Т–шшш».

После минуты утомительной, тягучей паузы он сплюнул под ноги: «Показалось». Помолчал и потом продолжил:

– Так вот. Склад большой, не жалко. Но если каждый хуярок начнет там мандаблыжничать и пополнять нехитрые припасы, что же в итоге получится? А то! Найдется какой–нибудь хитровыебанный пиздёныш и заявит: шабаш, пацаны, халява кончилась! таперича все моё, хуё–говно, а вы – не маленькие, хуй пососете друг у дружки. Потом займет круговую оборону и делом подтвердит слово.

Пиздеть не буду – в этом случае хуй ты его оттуда выковыряешь. Сто тысяч отборных головорезов без патронов – это хуйня в пупырышках против одного опёздола с исправным пулеметом и нескончаемым боекомплектом.

В общем, решили мы с Тишкой примерно выебать этого хуепуталу во все щели, дабы впредь неповадно было. Разработали хитрый план. Тишка, типа, почапал в пески, я тоже как будто следом за ним попиздовал, но недалеко. Там пригорочек такой приметный есть. Зашел я за него и тут же развернулся на сто восемьдесят градусов. Вскарабкался на верхотурку и засел в засаде. Часа четыре проторчал и вдруг гляжу – шевеление какое–то вдали происходит еле заметное. Не иначе ебанарий наш ползет. Ага, думаю, хуесос ты эдакий! Получишь сейчас залупу на воротник вместо патронов. Устрою половой акт в виде ебли с плясками, чтоб запомнил как у советского десанта патроны пиздить. Как говорили в роте перед боевым выходом: «Ебаться будем без трусов!»

Только взял пиздорванца на мушку, как тот ебысь!... исчез!

Сука, тоже тертый оказался. Хуй его знает как, но заметил меня.

Отполз этот ебанько в сторону и оттуда начал пулять из винтаря. Причем, бля, кучно пули клал. Меня всего щебенкой посекло. Ну, я тоже не рыжий клоун, запузырил из «калаша» очередью в его сторону, чтоб поутих, и «эргешечку» отправил в догонку. Оттуда мне ответ Керзону: две «эфки» летят. Во, думаю, блядь, наткнулся на удальца. Заебался я с ним воевать, семь потов сошло, чуть слоненка не родил. Хорошо, Тишка подтянулся. Вдвоем полегче стало. Как говорится, у кого армия больше – тот и миротворец.

В общем, навели армейский порядок, успокоили ебаната. Как только патроны у него кончились, он активно так попиздовал прочь с места боя. Заебись! Догнали ебанашку, стали метелить за всю хуйню, да приговаривать: – Пошел–ка на хуй, милый друг, и больше здесь не появляйся.

А он как начни в ответ по–русски материться, мол, суки ебаные в душу бога мать, отпустите на хуй! у меня аж матка опустилась.

Зёма!

Ни хуя себе, думаю, струя!

Прекратил его мудохать и чуть не обосцался от радости.

Родной речи хуй знает сколько не слышал, тоскливо было, не с кем матюками перекинуться. А тут земеля, разъеби елда напополам. Ну, он тоже учухал, что родной брат–русак пиздюлей навешивает как на ёлку, заулыбался.

В общем, скомандовал я Тихону, чтоб прекратил пацана мудохать. Начали брататься.

Да, забыл сказать. Тихон, вроде как немец. Все понимает, но по–русски не говорит, мудила. Да и вообще, он, по–моему, немой.

Вот, облобызались с мужичком троекратно. Оказалось, что зовут его Митяем, и шароёбится он тут аж с русско–японской пятого года. Как сюда попал, уже и не помнит. Так, спизднул между делом, что вроде как Мукден оборонял или, наоборот, штурмовал… В общем, там его штыком уконтрапупили. Очухался он здесь, рядышком вся его рота в мать разъёбанная лежит, а вокруг непонятная баталия разворачивается. Как здесь принято, все однополчане вскоре очухались, глаза протерли и че почем разбирать не стали, похватали винтовки в руки и ломанули вперед на врага. Повоевали с месячишко под руководством унтера, потом ему в жопу красный флаг засунули, да и разбрелись кто куда поодиночке. С тех пор Митяй и пребывает в поисках пути назад в Расею. Много чего интересного тут увидел, ну и мне рассказал. Он хоть и тупиздень редкий, но пороху здесь понюхал, будь здоров! В общем, в этих ебических местах человек, оказывается, ни хуя не может умереть, чего ты с ним не делай. Хоть лимонку в жопе взрывай, все одно наутро как огурчик будет. Я на себе проверял, кстати. Одно время такая тоска напала, решил застрелиться. Ствол в рот засунул и ногой на курок нажал. Утром все похую, сижу и охаю на том же месте. Чайник чуть гудит, но в целом ништяк. Я схуел слегонца и понял, блядь, от судьбы не уйдешь.

Жопа.

Так вот. Рассказал Митяй такую фишку, что есть здесь огромные карьеры, в которых людей до хуя и больше. И еще город, в котором живут одни только бабы. Причем, бабы такие же ебанашки, как и все здесь, то есть при оружии. Единственное их отличие, что воюют эти мандавохи друг с другом не очень часто, ну и кулачное месилово там редкость. Но расслабляться не надо – все бабцы вооруженные и очень опасные. Митяй, пиздострадатель горестный, слюной истекал при упоминании того городишка. Этот конёк–ебунёк все меня подбивал сходить к сцаным дыркам на поёбку. Аккуратно где–нибудь засесть засадой в пригороде, да заломать какую–нибудь одинокую мокрощёлку, чтоб подъебнуться. Одному ему стремно было – тетки могли разорвать толпой, как Тузик грелку. А вдвоем, типа, с какой–нибудь пиздявочкой управиться не сложно. Мне же бабы здесь абсолютно похуй, веришь? У меня, бля, в этих сраных местах ни разу не встал. Помню, в Афгане раньше мучился, постоянно трухал. До чекистки дорваться – за счастье было. А как попал сюда, превратился в натурального импотента, никакой манды не надо. Нет и ладно. Ну, конечно, в душе обидно. Я ведь до Афгана ебака был хоть куда. Запустить шершавого меж ляжек – два раза не проси! Бля, скольких телок переёб в училище, песня! Настоящим ёбарем–террористом был. А тут – ни желания, ни возможностей. До слез обидно и тоскливо, как будто из книжки самые интересные страницы вырвали. Тоскую по манде, мочи нет, но тоскую головой, а не телом. Организм, бля, ни хуя не хочет, и ничего ты с этим не поделаешь. Видал я тут пару телок при оружии. Ну, телки сильно сказано… Так, два угрюмых уебища женского пола, пиздятиной пахли будь здоров. Подумал: все, с катушек съеду от желания. Нет, похую, прицелился и аккуратно снял сначала одну мандавшу, потом вторую. Два патрона – два трупа. Как вспомню, фу, бля, передергивает всего. На рожу крокоёбицы страшные, но сиськи ниче так, третий номер стоячие. В общем, пиздоси на поёб пригодные…Че ты ржешь? Так ни хуя не понял, чадо? Ты запоминай, третий раз не повторяю – смехуёчки с пиздахаханьками кончились. Здесь другая жизнь, злая, но понятная. Любой опёздол при оружии тебе конкретный враг. А кто безоружный мандаблыжничает и хуем груши околачивает, как ты, к примеру, тот моментально излавливается и начинает папой Карлой въябывать на руднике.

Этот блядунишко Митяй жаловался, что как–то угораздило проебать трехлинеечку. Так что ты думаешь? Не прошло и дня, какие–то вояки ухватили за химот и – будь здоров, Митяй Петров! – отправили на рудники. А там жопа оказалась геморройным анусом, заковыристей, чем в бараках.

Представь – рудник невъебательский, километров сто! Народу пиздячит, жуть! Естественно, никакой механизации. Все работы ведутся на пердячем пару. Рассчитали там Митяя на первый–второй и отправили булыжники ворочать. Работа блядская. Умудохался он там, как сивый мерин. Каждый вечер от усталости чуть дуба не давал, а с утра свеженький и бодренький опять шел на рудник гондурасить за всю хуйню. Причем работа была – хуй просцышь. Сначала камни ебашишь снизу вверх, а потом, как охране настопиздит смотреть на твою потную жопу, дают команду, и ты хуячишь сверху вниз. Заёбывает ужасно, чуть с ума не сошел от этой бестолковости. Но это так, только начало. В руднике все, кто хуярит камни, поделены на отряды, четные–нечетные. Так вот. Раз в два часа раздается сигнал. Если работяги четного отряда ворочали булыжники лучше, то они пиздят работяг из нечетного. И наоборот. В общем, полчасика попиздят друг дружку, потом продолжают булыжники ворочать. Не забалуешь, короче. Если будешь лениться, попадешь под раздачу, как два пальца обосцать. Свои же таких пиздюлей наваляют, кровянкой срать будешь. А хули? Не подводи товарищей по несчастью. Коллективизм в действии, бля. Мрак полнейший. Ну и к концу дня самый лучший отряд из всех – а их там больше сотни – переводится в охрану, а охрана посылается на их место ворочать булыжники. Вот так. Все друг дружку и пиздят, и охраняют, и камни ворочают. Как говорили у нас: «Нехуево захуярена хуйня в колхозе на хуй!».

Да.

Въёбывал так Митяй, въёбывал, натуральным папой Карлой стал, и в итоге съебал оттуда к ебеням. Как говорится, на хитрую жопу есть хуй с винтом, а на хуй с винтом всегда есть жопа с закоулком. Изъебнулся Митяй хитрым высером. Будучи на верху рудника, захуярил мотыгой охранника, потом вниз пару валунов скинул, типа проход загородил, и был таков. Километра три отмахал от рудника, добрался до песков и присел передохнуть. Так что ты думаешь? В песках свои же, не охранники ни хуя, а такие же мудозвоны, как он, поймали и отхуесосили по полной программе – пизды промеж ушей вломили, по ребрам попрыгали, в глотку лом воткнули насквозь, хуй оторвали и в жопу засунули для встречи с ломиком, а в конце закопали в песок вниз головой. Пиздец, говорит Митяй, наиполнейший. Во все внутренности – в нос, в рот, в легкие – в один момент забивается песок, после чего медленно подыхаешь от удушья. Считаешь до двухсот и отлетаешь к ебеней матери. На следующее утро очухиваешься свежий и бодрый в той же самой позе «зю» с выебончиком, то есть вниз головой два метра от земли. Хуй на месте, жопа бздит, как новая, но вокруг песок, который ебливой падлой забивается во все дырки и щели охуевающего организма. Ты опять считаешь до двухсот и опять отлетаешь. И так несчетное количество раз. Митяй, сказал, что где–то через месяц такое мозгоёбство настопиздило в доску. Заебло каждый день кони двигать от удушья. Начал он придумывать, как вылезти наружу. В голову, естественно, ни хуя не лезет. Представь – кругом песок, ты три с лихуем минуты жопой ловишь воздух, а потом пиздец до следующего утра. В общем, надо очень сильно изъебнуться, чтоб с такой хуйней покончить. Хуй знает как, но в итоге вылез Митяй наружу. Вода, говорит, камень точит, а тут мужик здоровый, неужто не справится? На вылезание оттуда, потом он выяснил, ушло тридцать лет. Да, вылез Митяй, а сюда бойцы со второй мировой поступают. Автоматы, пулеметы, гранатометы, даже пушки с танками появились.

Митяй сказал, что жизнь ухудшилась резко. Без конца перестрелки, вояки всякие залупастые хуярятся, никакой спокойной жизни. Раньше было проще. Залупастого ебаку с трехлинейкой гораздо проще угандошить, чем такого же ебаку на танке. Толкнулся он туда–сюда, добрался до камней и решил пристать к кому–нибудь. Ну и денька через два прибился к каким–то киргизским конноармейцам, двадцать стволов в отряде, и стал с ними бродить по камням. Каждый день война, раз пять шлепали, но нихуя, не бросали. Очухивался утром при оружии и снова в бой. Через полгода Митяй все–таки съебофонил от киргизов. Говорит, заебали намазами и на его половой хуй свои киргизские планы имели. Типа, надо бы хуишко обрезать, чтоб стоял перед бабами чин чинарем с непокрытой головой, как настоящий киргиз!

Ах, да.

Штурмовали они как–то город с бабами, но поебаться не получилось. Киргизов самих выебли в извращенной форме. Митяя тоже. В общем, они в засаду попали, всех покрошили, трупы сложили в кучу, каждому в жопу по гранате засунули и палец в чеку продели. В общем, с утра очухиваешься, хочешь ебальничек потереть, глазки продрать, разобраться, что за хуйня на указательном пальце и что за посторонний предмет в жопе. И тут пиздец–куку – пиротехнический сюлприз. Через пару недель фейерверков у мандавошек гранаты кончились и Митяй по итогу съебнул оттуда. Ну да. Скучно будет, сходи, – Антон махнул рукой в неопределенную сторону за правым плечом.

Там каждое утро салюты из разорванных жоп. А бабам для счастья ничего не надо, лишь бы каждое утро наблюдать, как мужская жопа разрывается на части.

М–да.

Митяй после этого решил в одиночку шурупить. Мне тоже настойчиво советовал быть все время одному. Послать Тишку на хуй и ни на кого не надеяться. Я почти согласен с ним. Одиночка всегда мобильней и боеспособней любого отряда бойцов. В этих ебаных условиях самые дисциплинированные бойцы становятся похуистическим сборищем шлангов и распиздяев, всем на все насрать. Вот как здесь накажешь бойца? Расстреляешь? А он утром продерет глазки и первым делом тебя ухуячит, вторым делом камнями завалит. Проверено, – Антон кисло улыбнулся. Наверное, свою роту вспоминал.

– Да, – продолжил он после паузы. – Одну штуку я здесь точно просек. Человек – это хищник. Пока он грызет других – на нем никто пахать не будет. Как только стал добрячком, все, пиздец! Готовь шею для хомута и подставляй жопу под приём. Знаешь, почему здесь небо такого цвета? Оно такое красное, чтобы ты всегда видел кровь над собой и не забывал о смерти. Пока ты убиваешь других, тебя никто не убьет. Это я еще в Афгане понял. Родина, блядь, у тебя одна. И чтоб она была счастлива – ты ничего не пожалеешь, даже жизни. А вот у Родины таких опёздолов как ты – двести пятьдесят миллионов. И насрать ей, счастлив ты или нет. Кто пробился наверх – тому почет и слава, кто внизу застрял – тому цирроз и геморрой. Так что сам, своими ручками, кроши в мусор всех, кто мешает твоему счастью, и не забывай самый главный закон. Закон прост – если ты в говне, то в этом виноваты не обстоятельства, не случайность, не прочая хуйня. В этом виноват только ты сам.

Пиздец…

Что–то я отвлекся. Чего я там вспоминал?

А, Митяя этого…

Так вот, ебанатик на судьбу не жаловался. Стрелял во все, что шевелилось, и дорогу назад в Торжок искал. Долго он всякую пургу гнал, я и половины не запомнил.

Во, вспомнил один его прикол. Прогнал Митяй такую пургу – здесь, в этих педерастических камнях, есть места, где каждое утро из ниоткуда появляются всякие нехуёвые штучки – ну, курево там, патроны, снаряды, амуниция военная, бензин даже в бочках встречается. В общем, самая разнообразная хуйня, необходимая для полноценного ведения боевых действий, – Антон опять махнул рукой в сторону боя, шумевшего вдалеке.

– Ну, вот. И за эту еботню воюет хуева туча отрядов. С каждым годом отрядов становится все меньше. И типа, настанет день, когда в пустыне останется один невротебенски крутой отряд, который всех победит. Типа, война тогда прекратится, народ разойдется по домам.

Хуйня!

Не верю я ему. Любой отряд, даже самый распиздастый, сто раз ссучится и разделится на десяток мелких. Любой боец считает себя стратегом и ждет момента, чтоб возглавить собственную боевую единицу. Нет, бля. Верить толпе бойцов нельзя. Разорвут.

О чем это я? А, вспомнил…

Вон ту войнушку слышишь? Так вот. Там как раз воюют из–за одного охуенского месторождения боеприпасов. Митяй уверял, что своими глазами видел, как там по утрам появляются из нихуя ящики со снарядами, патронами и гранатами. Пушки там тоже есть. Он, когда в киргизском отряде хуярил, это самое месторождение у кого–то отбил. Не один, конечно, а отрядом. Два дня они там продержались с песнями и плясками, а хули! Пали в белый свет, как в копейку, от пуза. Патронов не просто до хуя, а до хуя космического!

Только не долго музыка играла, на третий день их самих оттуда хуйнули в три поджопника, два подсральника и пиздюлей вдогон навешали. Они с горя после этого поехали баб штурмовать и только там, с гранатой в жопе, просекли, что бабы толпой непобедимы. После этого он и съебофонил от киргизов. Говорит, с тех пор сорок лет бродит один, на судьбу не жалуется, ни хуя не стареет, и все такой же огневой мужик. Единственное «но» – заебался воевать, мочи нет. А без войны здесь одна дорога – на рудники камни ворочать или в бараки за майки с галстуками пиздиться.

Тоска...

Еще Митяй сказал, что все люди – пиздюки пиздотные, говно на говне, никому нельзя доверять. Я это мимо ушей пропустил. Просто схуел с крестьянских рассказов. Митяй, например, как ребенок радовался, что в песок закопали, а не засыпали камнями. Говорит, когда хуячил на руднике, из–под валунов вытащили мокрое место от человека, а наутро оно проснулось здоровым мужиком. И что ты думаешь? Оказался он легионером Веспасиана, своими чуваками заваленным за какую–то хуйню. Две тысячи лет его каждый день раздавливало насмерть. Представляешь? Кстати, задроты в пожарных касках – это римские легионеры, сволочной народ. Воюют как боги, где–то даже танк отбили, и при этом безжалостные пидарасы. Всех ебут как котов. Причем, натурально ебут – баб на месте, мужиков на базе. Я с одной такой хуетой ушастой дня два тут воевал. Этот выпиздок отстал от своих и на меня наткнулся, в плен решил взять, мечтатель...

Но я, кажется, отвлекся.

В общем, Митяй мне в уши основательно насцал, чан опух от историй. Потом наступил вечер. Улеглись мы спать, а наутро я глаза не успел толком продрать, как Митяй мне промеж ушей булыжником запиздярил. Я, естественно, с коньков слетел, а он, пидар гнойный, забрал мой автомат, два магаза с патронами и был таков. Тишка за ним поебашил, чтобы подстрелить, и тоже пропал. Только через неделю его нашел, закопанного, одни штиблеты наружу. По ним и узнал. Действительно, никому здесь нельзя доверять. С той поры никого ближе чем на сотню метров не подпускаю. Только если кто–то связанный, могу подойти ближе. Или если труп.

Так–то, зема.

А с Митяем разговор короткий будет. Изловлю суку, яйца вокруг шеи намотаю, а хуишечко отрежу ржавым ножиком. Только в жопу засовывать не буду. Вырою яму и завалю хуёк камнями. Говорят, в этом случае, мужик с утра очнется без хуя. Чтобы впредь неповадно было. Чую, где–то рядом этот чмошник бродит. Ох, поймаю…

Антон потянулся за очередной сигаретой. Я, пораженный рассказом, сопоставлял только что услышанное с недавно увиденным. Все срасталось. Я подивился даже, как тесен местный мирок, не смотря на присутствие в нем Веспасиановых легионеров и прочих. Всего час назад на этом месте делал Антону гадости некурящий Митяй, и вот теперь сам никотиновый страдалец сидел рядом. Похоже, все остальное тоже было правдой.

Нет, на правду это не похоже.

Возможно, у Антона поехала крыша вследствие воздержания от курения. Или по другой причине. Я решил немного уточнить:

– А что? Здесь на самом деле все так плохо?

– Сам то как думаешь?

Я пожал плечами:

– Ну не знаю еще…

– Ничего. Скоро узнаешь. – Антон затянулся сигаретой, выпустил тугую струю дыма и, как мне показадось, мечтательно улыбнулся. – Не сцы, зёма. Раз в году бывают здесь сейшены. День исполнения мечты. Чтобы прочувствовал, зачем жил там и для чего пиздишься здесь.

Антон громко рассмеялся. У него определенно имелись проблемы с умственной деятельностью. Смех без всякой причины...

Я привстал. Решил выяснить, в каком направлении двигаться дальше. Надоело сидение среди камней в обществе вооруженного придурка. Антон тоже встал и, оглядевшись, сказал:

– Да, скоро стемнеет. Пора отсюда съебывать. Утром эти охуярки оживут, не обрадуешься.

– И чего?

– Ничего. Пошли, – приказал он мне.

– Куда?

– Вон к тем пескам. Будешь идти впереди. Эй, Тишка! Сюда.

Откуда то из камней, метрах в пятидесяти от нас выскочил паренек в синем бронежилете, но без оружия.

– Видал чего? – спросил его Антон. Тишка развел руками, мол, ничего интересного.

– Тогда пошли.

Тихон исчез среди камней. Антон и я медленно пошли прочь от подорванного джипа в сторону, откуда час назад меня привезли.



  • Метки: