глава 111

Три дня пролетели как один

Три дня пролетели как один. Никого из приятелей я не встретил – остались на каникулах по месту учебы, экономили на билетах. Сидел дома, баловался мамиными плюшками и поглядывал на трескучий мороз за окном. Вспоминал себя недавнего. Предыдущие годы в начале зимних каникул тоже мучался выбором. Сначала жестко экономил, откладывая деньги на плацкартный билет в один конец, а потом размышлял над рентабельностью поездки. Видимо, друзья решили с зимними каникулами не заморачиваться и остались там, где учились – кто в Питере, кто в Челябинске с Ебургом.

На традиционный вечер выпускников я не пошел. Глянул на термометр, показавший минус тридцать, и засобирался назад, в Москву.

В поезде сидел в купе один–одинешенек и всю дорогу думал над тем, какие же странные существа – родители. Всучили кучу еды в трех матерчатых сумках и сунули в чемодан деньги, торжественно выданные мною по приезду. Да, три дня назад я доложился, что трудоустроен, зарплата хорошая, деньги есть. С меня не убудет. Получите! Тысяча долларов на расходы ввергла родителей в шок и побудила к дотошным расспросам. В то, что я руковожу торговой фирмой, они не поверили. Мама даже всплакнула, вспомнив соседа Муху, известного хулигана и обалдуя, который связался с плохой компанией. Поначалу долларами бахвалился, потом шил варежки на зоне и слал домой плаксивые письма.

Разубеждать родителей не стал. Не было ни желания, ни возможности. Какие аргументы мог я привести? Кого призвать в свидетели? Жорика с талантом решать проблемы влёт? Смешно. Несмешным было то, что я оказался в купе с тысячей долларов в руке. Родители подсунули деньги в чемодан, не забыв перетянуть резинкой. После пары–тройки часов размышлений пришел к выводу, что они правы. Такие деньги никак не могут быть связаны со мной, простым студентом московского вуза. Огромная сумма.

Хм. Оставшуюся часть пути я размышлял над открывшимся парадоксом. Как ни странно, для меня тысяча долларов тоже представлялись значительной суммой. На основе собственных трат я знал, куда могут подеваться сто долларов или двести. Максимальные суммы, которые тратил, равнялись пятистам долларам на шмотки в Лужниках и четыремстам долларам на проститутку.

Следующий уровень трат – автомобиль, квартира, дача – подразумевал солидные накопления, которые надо аккумулировать всю жизнь. В голове выстраивалась ясная цепочка действий, расписанных на годы вперед. Закончить институт, трудоустроиться, жениться, открыть счет в сбербанке, откладывать, откладывать, откладывать, экономя на всем, потратиться, торжественно обмыть покупку и опять откладывать, откладывать, откладывать, жестко и жестоко экономя на самом необходимом… В жизни творился ералаш.

Буквально месяц назад я каждую неделю хвастал перед Жорой доходами, сопоставимыми с ценой автопарка и парой квартир в Москве. Почему шеренга шестизначных цифр в разделе «чистая прибыль» не греет душу так, как пара мятых сотен в портмоне?

Размышления длиною в сутки закончились плохо. Василич, встретивший меня на Казанском вокзале, оглушил вестью – Генку убили.

Как? Кто? За что?!

Примчавшись в офис, я никого не обнаружил. Пометался по кабинетам, ворвался в секретариат и выслушал сообщение, что сотрудники уехали на похороны. Хоронили Геннадия на родине, в шестидесяти километрах от Москвы. Юрий Андреевич с Павлом Геннадьевичем туда отправились вчера, вместе с Георгием Альбертовичем. Остальные – сегодня на автобусе. В офисе главбух за главного, охрана и водитель. Другой информацией секретарь не владела.

Я примчался к Марине, задыхавшейся в слезах, остолбеневшей, ватной, никакой. Рухнул в кресло напротив. Воздуха категорически не хватало. Места не было нигде. Сидел и как удары обухом принимал слова, выдавливаемые сквозь слезы:

– Склад в Хрякино. Ограбили. Гену зарезали. Насмерть. Вывезли фуру. Там милиция. Разбираются.

Я ничего не мог понять. Какой склад, какая фура? Гена должен журналы листать!

Марина что–то лепетала сквозь слезы, но я перестал воспринимать информацию. Кое–как продышавшись, отдышавшись, очухавшись, встал и побрел в кабинет. Пребывая в тумане, открыл на автопилоте шкафчик, достал бутылку коньяка, наполнил стакан до краев и выпил в три глотка. Нащупал лимон, порезал на три части, среднюю сжевал. Полегчало, кажется. Через пять минут процедуру повторил. Точно, полегчало. Бутылка «Хеннеси» и два лимона помогли вернуться из бессознания в реальность, пьяную, неустойчивую, зыбкую… вот–вот готовую потеряться… раствориться в алкогольном дыму и исчезнуть. Пусть исчезает.

Я смирился со страшной вестью. Я воспарил над февральской слякотью, над глупым параллелепипедом «Металлснаба», над серой папертью промзоны, приткнувшейся к нескончаемым храмам Мамоны внутри Садового кольца, огляделся, рванул прочь в сторону Коломенского парка и камнем рухнул вниз. Заткнулся пьяным мороком, засорявшим сознание мутными пятнами и рвотными позывами.

Беспробудное алкоголическое сидение закончилось внезапно. Дверь распахнулась, вспышка света из дверного проема ударила по глазам. Пока я тер ладонями слезные и скуловые кости с надбровными дугами, пытаясь прозреть, Жорик со словами «Давайте помянем пацана!» ворвался в кабинет, метнулся к шкафу, потом к столу, грохнул по столешнице тремя стаканами и бутылкой. Вслед за ним в кабинет ввалились Павел и Юра, оба бледные, почти прозрачные на просвет.

Я восстановил зрение, поднялся с кресла и взял в руки стакан, вполовину налитый. Жорик разлил бутылку, выдохнул еле слышно: «не чокаясь» и опрокинул свою долю вовнутрь. Мы тоже.

Молчание длилось долго.

Жора еще раз сходил к шкафу, опять разлил. На этот раз совсем без слов. Выпили.


назад
Алина больше не звонила
вперед
C утра сидели в кабинете