глава 13

Монументальная Адель Ивановна

Монументальная Адель Ивановна представилась комбустиологом с высшим медицинским образованием, со знанием английского и наличием водительских прав. Все, что надо, чтобы доверить свое полуинвалидное существование за оклад в пятьсот баксов плюс проживание на арендованной вилле в американских штатах.

По прилету в Лос–Анджелес нас встретил русскоязычный риелтор, сдавший не за дорого виллу с видом на океан. Я дрожал от предвкушений еще на паспортном контроле, а уж когда увидел «Кадиллак» с открытом верхом, прямо как во снах, то совсем потерял голову. Все–таки мечты сбываются! 

Вопреки моим жарким просьбам и плаксивым мольбам Адель Ивановна настояла, чтобы водитель поднял кожаный верх автомобиля. Мотивировала тем, что солнечные лучи противопоказаны моему состоянию. Делать нечего. Послушно забрался на заднее сидение и, вертя головой по сторонам, принялся рассматривать окрестности, прислушиваться к разговору впереди меня. Оказывается, мы ехали в Малибу.

Малибу! Бунгало!! Мечта сбылась!!!

Увы.

Не сбылась мечта.

Попав на место будущего жительства, я расстроился. Расстроился так, будто угодил на дачу к родителям в сезон сбора картошки. Одноэтажный серый домишко не понравился категорически. Притулился к крутому склону холма на отшибе цивилизации, почти в деревне, в добром километре от океана. Причем океан был виден не из окна, а с одного конкретного места на углу участка. Участок оказался небольшим – лужайка, обрамленная кустиками, мелкий бассейн и лужа вдоль дома. Дом тоже оказался не ахти: один этаж, четыре комнаты, в каждой из которых отсутствовало по стене. Вместо стен были раздвижные стеклянные двери во двор. Я представлял американское житье совершенно, абсолютно не таким. По куче фильмов имел представление, что янки живут в двуэтажных особняках, перед которым газон, за которым – бассейн с горками, джакузи, прочими аттракционами; повсюду колосятся пальмы, под пальмами - сисястые телочки в бикини.

Здесь ничего не было. Правда, бассейн наличествовал, малюсенький, метра четыре на шесть. Помимо бассейна вдоль участка разлилась огромная лужа с несуразным мостиком посередине и кучей щебня, проросшего травой, по краям. Еще какие–то валуны там и сям по периметру. В общем, создавалось впечатление, что дом проектировался с бодуна: состоял из четырех секций, расположенных каждая под углом друг к другу, словно написанная пьяницей буква «дабл–ве». Секции были разноразмерные. Со стороны дома, обращенного на улицу, газон отсутствовал, ни травки, ни кустика. Между воротами и гаражом вообще ничего не было кроме забетонированной площадки. Гараж находился под кухней, при этом кухня являлась гостиной. Следующая секция за гостиной была хозблоком – сауна, ванная, туалет, гардероб, две кладовки. В сауне был отдельный выход к бассейну. За хозблоком следовала секция с кроватью и шкафом, типа спальная. Четвертая секция – кабинет. Там стояли столы, телевизор, компьютер, пара кресел. Все уныло, убого и промтоварно, без затей

Через неделю я привык. В техническом плане житие оказалось удобным и комфортным, но совсем, абсолютно не таким, как мечталось в планах будущего ослепительного жития, многократно разрабатываемых.

Предаваться сожалениям времени не имел. Адель Ивановна каждый день возила на такси в клинику. Морда, спина и плечи болели безбожно. Их мазали жгучей дрянью и кололи чем–то огненным. К имевшимся напастям добавилась еще одна – начали ворошить мои челюсти. Я расстался со всеми зубами. Половину выбило при взрыве, другой половины лишился усилиями калифорнийских зубодеров. Тупая боль терзала меня без передышки с утра до вечера и с вечера до утра. Иногда была послабее, иногда посильнее, порой настолько невыносимой, что в пору вешаться. Я никогда так не страдал, даже там, в песках. Ежечасно умолял Адель Ивановну сделать еще один обезболивающий укольчик, но домомучительница на мольбы и посулы не велась. Колола обезболивающее, как доктор прописал – раз в сутки, вечером перед сном.

В мае прилетел Жорик, расплатился с Аделькой и дама исчезла. «Такие договоренности, – пояснил Жорик. – Она тут на ПМЖ остается, а мы ей помогли с переездом и жилье на первое время предоставили. Дальше сам действуй. Только уколов больше не будет, а то сторчишься. Давай лучше по вискарику тяпнем. Полегчает.»

На следующий день Жора обзавелся «Поршем», мотивируя, что без кабрика в Калифорнии никуда! Машина оказалась тесной, сидеть неудобно, но настаивать на вызове такси я не стал. По вечерам цедил бурбон, по утрам катался в госпиталь, индифферентно наблюдал, как Жора общается на пиджин инглиш с латиноподобным хирургом, занимавшимся пластикой моего лица. Жорик совал фотокарточки с физиономией прежнего меня и напирал на то, что точь-в-точь как раньше не надо, надо лучше, лавэ немеряно. Врач его не понимал и по этой причине, кажется, не спешил с операциями. Затягивал. Я в медико–лингвистических баталиях не участвовал. Мычал, согласный на все, и теребил Жорку: «Ну, давай, поскорее, а?»

Вскоре Жорик сообразил, что надо делать при слабом знании английского. Зревший в голове образ идеального меня оказался трудноописуемым, но легкопоказываемым. Жора затарился пачкой глянцевых журналов и в клинике теребил хирургу лацкан халата, тыкал под нос журнальчики: "Лоб такой, ага, айброу, точно, сечешь, поц чумазый. Вот смотри сюда, брови вот такие, глаза такие. Йес–йес, айз, линзы если надо сами вставим. Ладно, ладно, а вот такой нос? Получится, кэн ю? Окей! Нос вот такой, щеки такие, подбородок вот такой. О–кей?"

Жорик и хирург рылись в журналах, препирались, щебетали «йес» и «окей», изучали рентгенограммы моего черепа… Я относился к их общению равнодушно. Сквозь густые приступы боли пробивалась единственная мысль: «Поскорее бы все закончилось». Моим мнением никто не интересовался.

Мытарствам настал конец через полтора месяца. Жорик к тому времени успел смотаться в Москву и вернуться с радостной вестью, что Ельцин победил на президентских выборах и всем пацанам теперь поблажка. «Грабь, бухай, отдыхай!» – такой лозунг привез Жора пятого июля. Я не понял, в чем радость быдлячества. Жора объяснил, что Елкин будет выполнять договоренность и разрешит приватизировать все предприятия России. Если раньше мы мелочь по карманам тырили, то теперь займемся серьезным делом. Будем отжимать промышленные гиганты.

Я его не понял. Знал, что в Москве у «Промы» куча дел и делать ему в ЛА нечего. Однако Жорик большую часть июля провел со мной. Пояснил, что дела подождут, когда еще удастся прохватить на «Порше» по Родео–драйв. Тем более, его священный долг - заботиться об инвалиде, то есть обо мне. Прозвище появилось после первой операции, когда меня вывезли на стоянку в кресле на колесиках.

Жоркиной страсти к тесному «Поршу» я не разделял. Туземцы предпочитали другие средства передвижения, такие же, как и я – просторные «Кадиллаки» или «Линкольны», а также безразмерные "Субурбаны" и "Тахо". К тому же скорость в городе была ограничена. Где прихватывать? На чем?

Впрочем, я не сильно задавался вопросами. В город не выходил, сидел безвылазно на лужайке, и либо глазел на кусочек океана, доступный к обозрению, либо пялился на булыжники, накиданные с непонятной целью в лужу. Хозяйством занималась Хуанита, нанятая Жориком на тех же условиях, что и Адель Ивановна: проживание в гостиной–кухне, питание от пуза и пятьсот местных рублей на карманные расходы.


назад
Чииз!
вперед
Жил размеренно и болезненно