Далеко позади остались холод и тьма

22 июня 1993г.
вторник
9-30

Далеко позади остались холод и тьма. Я скользнул вдоль ирреальной, расцвеченной сполохами света и вспышками молний плоскости, вывалился в никуда, пролетел – а–а–а–аааааааааааааааа! – беззвучным черным коридором... что такое?... крик застрял в горле, глаза распахнулись, впечатали в мозг во всю разрешающую способность чудо дивное, красоту неописуемую – сверкающие золотом и бриллиантами ворота. Бесконечно долгие ноль целых две десятых секунды я рассматривал их ювелирное великолепие, а потом оп!... сразу за воротами избавился от сосущего тело ощущения свободного падения, рухнул в поток мягкого света, оказавшегося – быть не может! – материальным. Свет затормозил падение в никуда, обволок собой и, чуть покачивая, вынес к неведомому берегу, покрытому тропическими зарослями, освещенному жарким солнцем и озвученному шумом прибоя.

Африка?

Я распахнул глаза и увидел белесый в сетке трещин потолок над тонким солнечным лучом, проникшим сквозь шторы в комнату номер сорок четыре. Ту самую комнату, до мелочей знакомую, в которой я прожил четыре года. Тьфу! Я оказался в собственной кровати. Кошмар закончился.

Первым чувством было облегчение. За шторами светило солнце, гигантский плазменный шар на расстоянии ста пятидесяти гигаметров, суливший прежние студенческие будни, безденежные и веселые. Впрочем, поводов для веселья пока не находилось. Я даже пожалел, что ночная сказка так скоро кончилась и не приключится счастия, принесенного на блюдечке с голубой каемкой. Вскоре жалость сменилась сомнением.

«А если и пески, и девчонка, и господин существовали наяву? – я озадачился и замер: – Может, в самом деле кантовался пару месяцев на другой стороне жизни? Что будет теперь? Все переменится в лучшую сторону? Я перестану быть убогим Ромкой, истово завидующим всем и всему? Обрету товарный вид, покину эту комнатуху и… Нет, нельзя! Все должно остаться на своих местах. Черт!!! А может, зажить по–новому? А? Ах, как же хочется, чтоб это был не сон!»

Я со всей мочи шлепнул ладонью по стене. Боли не почувствовал.

Меня терзало другое чувство. Я страстно, самозабвенно, изо всех сил не желал возврата к прежнему существованию. Внутри бурлило, клокотало, парило и – мало того! – стучало по голове молотом: «Теперь–то точно все будет не как раньше, а вот так! Жди! Тут–тут–тут!!! Так! Так! Так!»

Я глянул на солнечный луч. Бодрый посланник утра, пушистый от носившейся в воздухе пыли, поднял настроение. Солнце светит с неба. Непогоде – нет. Невезуха – прочь! Все будет хорошо! Иначе быть не может...

Бормоча бессмысленные мантры, я поворочался с бока на бок и успокоился, замер. Солнечный луч, наоборот, спикировал с крашеной стены и ослепил меня, порезал глаза бритвой яркого света. Я зажмурился, уткнул лицо в подушку… услышал хрипловатое:

– Ромка, харэ массу давить. Подъем!

Кто это? Чей голос я услышал? Приподняв голову, я очень сильно удивился.

Незнакомый парень стоял посреди комнаты и маленьким зеркальцем гонял по стенкам солнечных зайчиков.

– Ты кто? – спросил я.

– Не узнал? Бывает, – дружелюбно подмигнул он.

– Не знаю тебя, – пристально вглядевшись в незнакомца, заключил я.

Точно. В первый раз видел!

– Ну и тупой же ты, Песков. – Парнишка чуть порылся во внутреннем кармане пиджака и достал сложенный вчетверо листок бумаги. Аккуратно развернув, показал бурый отпечаток ладони: – Узнаешь, начальник?

Конечно, узнаю. Эту бумажку вложили в руку перед тем, как я покинул тот холодный мир.

«Так, так, так. Похоже, в самом деле продал душу. Каким образом листок попал к парнишке? Что будет со мной? Окочурюсь?» – я начал тревожиться.

– Спокуха! Не сцать, не бздеть и не стрематься! Жить будешь долго и неплохо, – успокоил меня незнакомец. – Получишь все и даже с горочкой! Давай лучше поздоровкаемся. Хай! Май нейм из Джордж Кофин. По–русски будет Георгий Чайкин. Можешь звать просто Жориком.

– Чего тебе надо?

– Мне в этой жизни, Ромка, уже ничего не надо. Я послан сюда, чтоб ты кой–чего получил перед тем, как сыграть в ящик. Ну–с, чего изволишь? Я договорчик пока не осилил. Слишком много букв...

– Ничего я не хочу.

– Ну, так уж и ничего, – Георгий–Жорик скабрезно хмыкнул. – Какой там пароль? Босс сказал, что ничего особого. Как это? М–мм… А! Вспомнил! В моей жизни было все! Хе–хех. Простенько, бедненько, без выдумки. «Жизнь – говно!» покруче будет. Согласись. Ну, ладно, ладно, не морщи репу. Лавандос получишь по любасу, а куда девать – сам придумаешь. За деньги, чувак, можно купить абсолютно все. Ну–с. Кончаем давить на массу, встаем, одеваемся... Зарядку делать будешь? Нет? Тем лучше. Через четверть часа стартовать. Давай шевелись! Неча строить рожицы...

«Куда стартовать? Зачем? Что за куча денег? И с какого такого перепуга я должен шевелиться? Вообще, кстати, кто он такой?! Хм. И где он слышал последние Валеркины слова? На Маяковке?» – стая вопросов, больших и маленьких, набросилась на меня. Голова же гудела и ничего не соображала.

Я, кряхтя, поднялся с койки, почесал пузо. Ай! Ешкин кот! Укол пронзительной боли заставил одернуть руку от живота, на котором красовался могучий лиловый шрам, ненароком царапнутый. Я тяжко вздохнул: «Точно, это был не сон, не бред! Во, дела!»

Что делать?

Не сочинив объяснительно–вразумительный ответ, я покружил по комнате в поиске одежд – носки, джинсы, футболка «Рок в борьбе за мир». Между делом рассмотрел рыскавшего по комнате Жорика. На вид тот казался чуток, лет на пять, старше меня. Впрочем, судить тяжело.

Возможно, возраст скрывала рыжая щетина, покрывавшая половину лица. Не понять. С чем разобраться легко, так это с телосложением – ростом повыше меня, что–то около ста восьмидесяти сантиметров, но при этом необычайно плотный и крепкий. Весил под центнер. Давно не стриженные серые волосы с медным отливом были вcклокочены и беспорядочно топорщились в разные стороны. В целом, внешность Жорика казалась самой что ни на есть заурядной, ничем не запоминающейся. Зато одежда врезалась в память на раз – несоразмерная и несуразная, будто цельнотянутая с помойки и тут же напяленная на колхозника, приехавшего откуда–то из–под Тутаева.

Интересно.

Жорик время не терял. Обследовал учебники на книжных полках, изучил содержимое тумбочек, поворочал старый кассетник на подоконнике, сунул голову в шкаф, пошуршал висевшей там одеждой, чихнул, переместился к посудному ящику, погромыхал ложками, чашками, тарелками и прочей фаянсово–алюминиевой утварью. Потом вернулся на середину комнаты и выразительно глянул на часы:

– Ну так как? Оделся? Пять минут прошло. Бивни ополоснуть не собираешься?

– Собираюсь.

– Четыре минуты на мытье. Отсчет пошел.

«А чего это ты раскомандовался, бомжара мшелый?» – захотелось вдруг проявить недовольство, выяснить в чем дело и по какому праву отдаются распоряжения.

Подумав, я проглотил набежавшую слюну.

Благоразумно решил с вопросами не выступать, в конфронтацию не сползать, мордобоем не заниматься. Мало ли что может случиться. Зацепив полотенце, мыло и зубную пасту с щеткой, я пошлепал в конец коридора. Когда начищенный, намытый, благоухающий вернулся назад, Жора выхватил туалетные принадлежности, кинул россыпью на кровать и устремился прочь из комнаты: «Давай, давай, побежали. Опаздываем!»

Не успел я рот открыть, чтобы высказать все, что думаю о бомжеватых проходимцах, как, влекомый реактивным Жориком, в мгновение ока десантировался на первый этаж, просвистел пулей мимо старушки–вахтерши, вылетел под развесистые липы и аллюром три креста помчался к троллейбусной остановке. По дороге пытался вспомнить подробности происшедшей накануне чертовщины, но тщетно. Соображалка работать отказывалась. Напрочь! Гудела, скрипела и выдавала наружу утренний призыв «Спокуха! Не сцать, не бздеть и не стрематься!»

Больше ничего! Пустота в мозгах и тяжесть в теле! Ай, черт!!!

На меня навалилось крайне неприятное болезненное состояние. Все мышцы тела вдруг загудели, заныли, заломили. Позвоночник скрипнул и заплакал. Потяжелевшие веки засвербили, а глаза принялась давить и мять непонятная тупая боль, будто читал всю ночь при свечах «Преступление и наказание».

Когда мы добрались до безлюдной остановки, я обессилено рухнул на скамейку, зажмурился... и боль пропала. «Наконец–то,» – облегченно выдохнул я. Не открывая глаз, покрутил головой. Пошевелил руками и ногами. Чуток поерзал. Приспособил копчик под деформации поджопной поверхности. Все устроилось в полном порядке. От тугой болезненности не осталось и следа.

Я расслабил мышцы. Сознание погрузилось в поток непонятных ощущений. Струя яркого белого света подхватила меня и вынесла на поверхность какой–то другой, неведомой реальности, в которой моя персона играла заглавную роль. Там все было по–другому, и я был другим. Прикинутый, как самый главный нувориш, самоуверенный и умиротворенный, я с ветерком катил по Варшавскому шоссе в огромном импортном автомобиле, кажется, «БМВ». В кожаном салоне цвета «беж» бархатно мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» задушевнейший Крис Ри.

«И счастлив я, ла–лай ла–ла,» – в такт ему подпевала моя беззаботная душа. Внутреннее состояние было состоянием счастливого человека, не обремененного даже мыслью о возможных гримасах бытия. Никогда прежде я так себя не чувствовал. Жаль, что состояние неги продлилось недолго – секунд двадцать, не более. Все пропало… Напрочь, без следа.

Внезапно очутился на металлической скамейке. Но что мешало оказаться в салоне «бымера»?

Я открыл глаза и посмотрел на Жорика, прислонившегося к автобусной остановке с беззаботным видом. Незваный друг тихо радовался жизни, подставлял лицо под солнечные лучи. Руки заложил за спину, и левой ножкой какой–то замысловатый карамболь отстукивал. С левой пяточки на носочек, с носочка на пяточку и, с перебоем правой ножкой раз на три такта, опять с левой пяточки на носочек…

Если не ошибаюсь, этот беззаботный парнишка командирован выполнять мои пожелания. Помнится, в детстве я взахлеб читал сказки о стариках Хоттабычах, молодцах из ларца и прочей шустрой нечисти, выполнявшей прихоти какого–нибудь курносого пионера. Вот бы разобраться, кто такой мистер Джордж – бомж шаромыжный либо кудесник былинный? Надо проверить.

– Георгий, а можете сделать так, чтоб мы на «БМВ» поехали?

– Легко. Щас сварганим, – он, ничуть не удивившись полувопросу–полупросьбе, выскочил на проезжую часть и пристально вгляделся в выезжавшие со стороны Царицына автомобили. Где–то секунд через пять спросил: – Серия пять, год выпуска – девять один. Пойдет?

– Да.

– Замазано, начальник! Конечно, не семь полтос, но зато М–пять Альпина, для начала потянет. Жди. Ща подгоним.


назад
Господин вернулся к столу
вперед
Жорик отошел от остановки

  • Метки: