После обильного обеда

22 июня 1993г.
вторник
12-40

После обильного обеда я впервые за много дней почувствовал себя чрезвычайно, безмерно довольным не червем, но человеком. Тело налилось самоуверенностью. Позвоночный столб распрямился в горделивой осанке. Рот расплылся в сытой улыбке. Из живота выползло: – Ик. Хорошо.

Жорик был другого мнения.

– Извините, Роман Викторович. Кто занимается вашим гардеробом? – ни с того, ни с сего озадачил он меня.

– Матушка в основном. А что?

– Нет у вашей матушки абсолютно никакого вкуса. Совсем! От слова "нихуя!" Вспоминаю наряды, висящие в вашем платяном шкафу, и понимаю одну вещь. Только без обид, – голос Жорика из учтивого превратился в менторский. – Мамаша ваша отдает предпочтение одежде, на которой грязь незаметна. А это не есть хорошо. Низкий стиль. Ты случаем не грузишь уголь по ночам?

– Нет.

– Значит, пора заняться твоим внешним видом, раз ты не кочегар и не плотник. Кстати, о родных и близких. Когда на родину собираешься?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Надо денег сначала заработать.

– Заработаешь, не сцы. Но не раньше, чем через месяц.

– Я согласен.

– Тогда в путь! Поехали, прошвырнемся по барахолкам. Я тоже поизносился маленько.

Еще бы. Выглядел он хуже некуда. Стократ позорнее, чем я. Если моя одежда – индийские джинсы, футболка с рок–концерта и китайские кроссовки – была униформой студента технического ВУЗа, то на Жорике болтались натуральные бомжатские тряпки. Действительно, не мешало бы заняться внешним видом.

Дорогие валютные магазины Жора отверг сразу. Популярно объяснил: «Знаю этих спекулянтов. Мешочники! Отрывают бирки с китайскими иероглифами, пришивают фирменные лейблы и умножают цену на десять. Мы сами так можем делать... потом… В общем, едем сначала в Лужу, тут недалеко, потом на Ленинградку”.

Остатки дня потратили на шоппинг. Пришлось изрядно поколесить по Москве – обследовали барахолки в Лужниках, Динамо и на ЦСКА, посетили огромное количество коммерческих магазинов, магазинчиков, лавок, лавочек и палаток, наведались в ГУМ, ЦУМ и Пассаж, рысью пробежались по ларькам возле них.

Истратили кучу денег, времени и нервов, но в итоге купили все, что искали. Вернее, все, что искал Жорик.

Сначала он приобрел себе ярко–красный кашемировый пиджак, три пары брюк, легких, свободного кроя, самый раз на лето, и десяток тонких водолазок всех оттенков серого – от белого до черного. Потом Жора купил для меня все то же самое, только пиджак выбрал густо–синего цвета, и вместо водолазок накупил дюжину шелковых разноцветных рубашек и десятка три немыслимой пестроты и навороченной узорности галстуков.

Более всего времени мы потратили на приобретение обуви. Мне, впрочем, быстро нашли легкие и удобные итальянские «инспектора» для всяких торжественных случаев, а чуть попозже – мокасины для повседневной носки.

Жорику пришлось потяжелей. Он в десятке мест воротил нос от предлагавшихся ему моделей и, наконец, под вечер в какой–то лавке нашел то, что искал – заурядные светло–коричневые остроносые полусапожки на высоком каблуке. Примеривая их, Жорик облизывался как кот. Услышав цену, явно взятую с потолка и помноженную на два, он торговаться против обыкновения не стал. Вынул из кармана истончившуюся пачку стодолларовых купюр и небрежно отсчитал продавцу полдесятка. Упреждая дежурное «Спасибо за покупку», он с ухмылкой бросил: «А сдачу возьми себе на чай».

Жорик сразу обулся в полусапожки, а старые башмаки кинул в пакет. Мы вышли на улицу и внимательно оглядели внешний вид друг друга.

– Все пучком! При встрече с подругами цеди небрежно – одеваюсь в «Топмане» на Оксфорд–стрит. Подвоха не заметят, – дал совет довольный лоснящийся Жорик, отряхивая с моей синей спины невидимую пыль. Потом он подошел к ближайшей урне и выбросил пакет с прежними стоптанными башмаками. Вдогонку сказал: «Клинт Иствуд в таких говнодавах не ходит» и смачно сплюнул.

Такая была у Жоры буржуинская привычка – обновку сразу надевать, а старую вещь выбрасывать с каким–нибудь глубокомысленным комментарием. Меня он тоже вынудил распрощаться подобным образом со старой одеждой. Теперь я сверкал как новогодняя игрушка, не будучи уверенным, что где–то сбоку не болтается этикетка.

– Ничего. За неделю обносишь, станешь красавчиком. А теперь, в общагу! – скомандовал Жорик.

Мы сели в машину и не спеша покатили по Садовому кольцу в сторону Варшавки.

Жора, ничем не озабоченный, поминутно крутил головой, то и дело западая на лихих водительниц, проезжавших мимо: «Гляди, гляди, какая козочка поехала, а! На папиной «девятке» мчится на блядки. Ух, ты, симпапулечка моя лупоглазенькая!»

Я на его бестолковый треп не отвлекался. Мой слух ласкала музыка, сладко сочившаяся из магнитолы. На душе было легко и покойно.

Еще бы!

Прикинутый как удачливый финансист, сытый и умиротворенный, я с ветерком катил по Варшавскому шоссе в иномарке.

Под боком бархатно мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» задушевнейший Крис Ри. «И счастлив я, ла–лай ла–ла,» – в такт ему подпевала моя беззаботная душа. Состояние счастливого человека, не обремененного даже мыслью о каких–то возможных гримасах бытия, владело мной от макушки до пят. Никогда прежде не было так хорошо.

«Стоп!» – остановил я себя. Что–то было не так. Я вдруг явственно осознал, что переживал все это. Нечто подобное уже случалось. Мне были знакомы чары этой музыки, этого кожаного салона, этого полусвиста–полушепота ветра за окном. И состояние неги, окутавшее меня, тоже было не новым. Все это было, было, но когда? Я отродясь не ездил на подобных машинах. Не испытывал ничего такого распрекрасного в обозримом прошлом.

Или испытывал?

Помнится, Валера катал на «шестисотом». Нет. Там было по–другому. Вот так, один в один по ощущениям, со мной случилось не в тот день. А в который? Когда?

Вспомнил!

Все это произошло совсем недавно. Сегодня. Подобное состояние почудилось утром на троллейбусной остановке. Но как? Непонятно.

Полный тревожных дум я не заметил, как доехали до общаги. Вылез из машины в лунатическом состоянии и, не имея сил переварить происшедший казус, не сознавая, что делаю, направился куда–то прочь.

– Эй, мыслитель, тебе в другую сторону, – проорал мне вослед Жорик. – Собирай вещички и упаковывайся. Ау, товарищ Басов! Не забудьте! Завтра в восемь переезжаем на квартиру.

Обдав сладковатым выхлопом, он развернулся и был таков, а я моментально пришел в себя. Муть в голове, вызванная необъяснимым наваждением, пропала, исчезла прочь, оставив неприятный осадок: «А что будет потом?»

Не найдя ответа, я поднялся в комнату и за час с лишним собрал в кучу тетрадки, конспекты, одежонку и прочее. К девяти вечера все небогатое хозяйство упаковал в три коробки. К десяти окончательно пришел в себя и взбодрился. Ровно в двадцать два тридцать меня зазвали расписать пулечку друзья–товарищи. Святое дело!

Я забыл о приключившейся напасти и до трех утра объявлял «Здесь», «Пас», «Вист», приговаривал «Кто играет шесть бубЁн, тот бывает наказАн», радовался чужим взяткам на мизере и грустил, отжирая свое на распасах. Проиграл я немного, около двухсот рублей. Перед сном вспомнил, что лауреат Нобелевской премии академик Басов закончил МИФИ и...

... я уснул.


назад
Когда я потерпел поражение
вперед
На следующий день

  • Метки: